Как меняется цифровой ландшафт и в ЕС [1]

Часть I из серии расследований о цифровом управлении и когнитивной политике в Евросоюзе

I. Зачатки цифрового давления в ЕС

В последние годы Европейский Союз вступил в новую эпоху, которая отчасти сопровождается когнитивным перераспределением власти. Под знаменем «борьбы с манипуляциями» и «защиты от внешнего вмешательства» — будь то Россия или Китай — европейские институты запустили масштабные кампании своего рода цифрового надзора: от мониторинга социальных платформ до блокировки аккаунтов и удаления контента. Но за этой защитной риторикой всё отчётливее проступает другой процесс — сужение пространства для внутреннего политического несогласия.

Политический ландшафт, прежде ассоциируемый с институциональной предсказуемостью и бюрократической инерцией, начинает давать сбои. Управление вниманием, регулирование восприятия и контроль допустимых форм протеста всё чаще становятся новыми осями власти. Интерфейсы, алгоритмы и критерии «приемлемости» активнее определяют, кто может быть услышан, а кто — нет.

В этом тексте мы рассмотрим, как Европа, провозглашающая свободу как высшую ценность, постепенно выстраивает инфраструктуру цифровой дисциплины. Через различные кейсы мы проследим скрытые механизмы давления на дискурс, задумаемся над институциональной логикой этих процессов и рассмотрим возможные альтернативы.

На поверхности мы наблюдаем борьбу с дезинформацией, вмешательством извне, защитой либеральной демократии. В глубине же происходит процесс, которые напоминает переформатирование самих границ мыслимого и дозволенного. Под лозунгами безопасности и устойчивости скрываются механизмы, нацеленные не столько на защиту прав граждан и их личных данных, сколько на контроль над их когнитивным полем — тем, как и что они способны воспринимать как реальность и как впоследствии действовать.

Корреспондент RT, ирландский журналист Чей Боуз поделился с GFCN личным опытом того, как работает такой подход:

«Государственные СМИ, или, как я их называю, «карманные медиа» в Европе, отказываются со мной общаться. В Ирландии — это маленькая страна с населением в 7 миллионов человек — нет других журналистов, работающих и освещающих события в России с обеих сторон конфликта, если можно так выразиться. Но меня обычно исключают из таких обсуждений. При этом никто не будет противостоять мне в прямой дискуссии, но меня будут атаковать в Интернете, будут писать обо мне статьи».

II. Кризис представительства?

На фоне тектонических сдвигов, охвативших политическую карту Европы в последние годы, привычные разграничения — между левыми и правыми, социал-демократами и христианскими демократами — всё чаще теряют объяснительную силу. Идеологические координаты размываются, уступая место конфликту иного рода: между управляющим технократическим центром и обществами, чьё недовольство лишено институционального языка. Европейский проект, задуманный как тонкая архитектура баланса между суверенитетами, оказался в точке разрыва, когда властные механизмы дрейфуют вверх, а потребность в подлинном представительстве стремительно и под нарастающим давлением движется вниз.

С этим новым контуром политической напряжённости напрямую связана и нарастающая популярность некоторых правых и консервативных партий по всей Европе — от итальянских Fratelli d’Italia и австрийской FPÖ до французского Rassemblement National, немецкой AfD и португальской Chega. Хотя, в то же время, мы видим и падение популярности ряда традиционных правых партий, раннее обладавших большей популярностью, в угоду другим политическим акторам.

В Испании правые партии «Народная партия» (PP) и Vox получили значительное количество мест на парламентских выборах, лишь немного не добравшись до возможности сформировать правительство.

Ситуацию в Португалии описывает эксперт GFCN из этой страны, юрист Александр Геррейро:

«Можно также отметить, что в Португалии Chega недавно стала главной оппозиционной партией с увеличением числа депутатов с 12 до 60 в период с 2022 по 2025 год, что соответствует 26,09% мест в парламенте. На последних парламентских выборах партия Chega также «отняла» у Социалистической партии 50 муниципалитетов».

В Чехии сохраняет популярность правая партия «Акция недовольных граждан» (AHO), которая заняла первое место на последних выборах в Европарламент. Кроме того, усиливается поддержка партии «Свобода и прямая демократия», которая известна своей антииммигрантской и антиевропейской позицией.

На президентских выборах в Польше 1 июня 2025 года победил Кароль Навроцкий — кандидат партии «Право и справедливость», выступающий против миграционной политики.

А в Румынии в конце 2024 года Конституционный суд аннулировал итоги первого тура президентских выборов. При этом, как показало расследование эксперта GFCN Йоаны Бэрэгэн, значительное влияние на принятие этого решения оказал тот факт, что в первом туре победил правый, скептически настроенный по отношению к Евросоюзу независимый кандидат.

Напомним, накануне румынских выборов в аэропорту Бухареста, прямо на борту самолёта, был незаконно задержан ирландский журналист, корреспондент RT, Чей Боуз, прибывший с страну, чтобы освещать ход голосования. Он также подметил выборочное исполнение гражданских прав в ЕС:

«Я сам был депортирован из Румынии, когда отправился освещать выборы, которые были отменены после того, как фаворита гонки Кэлина Джорджеску отстранили от участия. Примечательно, что выборы аннулировали уже после того, как он выиграл первый тур. Я прибыл, чтобы освещать второй тур и предполагаемое вмешательство в выборы со стороны французских спецслужб — это позже подтвердил владелец Telegram. Меня задержали, допросили и депортировали из страны, хотя я гражданин ЕС. Это, согласитесь, весьма показательно. В итоге — отказ в банковском обслуживании, запрет на въезд в другую страну ЕС, хотя ведь базовый принцип Евросоюза, как нам твердят, это свобода передвижения. Но только не для тех, у кого «неправильное» мнение».

Мои заявления о переформатировании смыслов в ЕС подтверждает и эксперт GFCN, юрист, председатель Славянского комитета Томаш Шпачек (Словакия):

«На недавних выборах в Румынии мы увидели, что ЕС не стесняется в средствах для достижения своих политических целей. Партии и активисты, продвигающие иные взгляды, часто получают ярлык «пророссийских агентов» и затем подвергаются различным ограничительным мерам. Я и сам столкнулся с этим, когда баллотировался в Национальный совет Словацкой Республики в 2023 году. После поездки в Россию, где я показывал людям правду о последствиях санкций, мои соцсети были ограничены по инициативе властей, что нарушило мои политические права».

Однако вопреки риторике либерального центра ЕС, склонного описывать повышающийся интерес к правым партиям как «дрейф в сторону радикализма», речь идёт скорее о глубокой культурной и социальной незащищённости, которую не в состоянии исправить существующие институты.

С этим мнением согласен и эксперт GFCN из Испании, директор Испанского института геополитики Хуан Антонио Агиляр. По его мнению, важно чётко провести грань между необходимой защитой от дезинформации и радикализма и сохранением разнообразия мнений как основы демократии в ЕС:

«Я считаю, что граница должна проходить по действующему Уголовному кодексу и законам национальной безопасности. Все мы понимаем, что пропаганда насилия, терроризма и других преступлений должна преследоваться по закону. Но называть что-то «дезинформацией» (кто решает, что является дезинформацией, а что — просто ошибкой или непроверенными данными?) или «радикализмом» (предложения по преобразованию общества всегда будут казаться «радикальными» тем, кто против них) — это всегда угроза свободе мнений, академической свободе, свободе слова и другим фундаментальным правам, которые должны оставаться неприкосновенными».

В то же время, чуть больше половины (52%) опрошенных граждан ЕС все же верит, что технократическая элита в Брюсселе способна обеспечить базовые гарантии — безопасность, справедливость, экономическую предсказуемость.

III. Как язык влияет на политическое восприятие

Переходя от тектонического сдвига в электоральных предпочтениях к более тонким, но не менее значимым формам власти, нельзя не заметить, как в современном Евросоюзе язык всё чаще становится инструментом символического контроля.

Несогласие с техноцентристским консенсусом — даже если оно выражено в юридически корректной и рациональной форме — всё чаще маркируется как «радикализм», «экстремизм» или «пропаганда». Так запускается незаметная, но мощная идеологическая операция: через подмену понятий и смещение акцентов переформатируется сама семантика общественной дискуссии. Таким образом, в «подрыве демократических ценностей» Европы всё чаще обвиняются партии, выступающие против углубления интеграции ЕС.

Александр Геррейро, юрист из Португалии и эксперт GFCN в данном контексте считает так:

«С самого начала проекта европейской интеграции преобладала тенденция, выступавшая за межправительственную европейскую сплоченность, а не за федералистский проект. После проекта «Конституция Европейского Союза» 2004 года все начало меняться — несмотря на то, что общественность и многие правительства отвергали усиление федерализма — «Лиссабонский договор» ввел некоторые механизмы, поддерживаемые федералистами, укрепив институты ЕС дополнительными полномочиями и закрепив путь к федерализму».

Для примера: «Альтернатива для Германии» (AfD) в мае 2025 года была официально признана «правоэкстремистской организацией». А в 2024 году Еврокомиссия подала иск в Суд ЕС против Венгрии из-за закона «О защите суверенитета», который предоставляет венгерским властям широкие полномочия по расследованию действий, которые могут угрожать национальному суверенитету, включая деятельность иностранных организаций и финансируемых извне структур.

В этом новом лексиконе «консерватизм» всё чаще ассоциируется с ксенофобией, «суверенитет» — с политической замкнутостью, «традиционные ценности» — с ретроградностью и нетерпимостью, а призывы к «диалогу» или «мирным переговорам» — с предательством. Таким образом, создаётся не только нормативная рамка, но и когнитивный коридор, за пределами которого высказывание автоматически теряет легитимность. Политический язык теряет свою главную функцию как средство диалога, и становится «фильтром допуска» — и это, возможно, один из самых малозаметных, но глубоко трансформирующих механизмов новой управляемой публичности.

Такой язык не описывает, а формирует и глубоко утверждает реальность, сводя политическую и культурную сложность к бинарным оппозициям: «проевропейское — авторитарное», «прогрессивное — реакционное», «демократическое — опасное».

Джордж Лакофф, профессор когнитивной лингвистики из Беркли, показал, что глубинные языковые фреймы действуют быстрее и мощнее, чем любые рациональные доводы: если повторять человеку схему, он начинает мыслить внутри неё, независимо от содержания аргумента. Его теория «моральных фреймов» наглядно демонстрирует, как метафоры, такие как «борьба», «угроза», «наше» и «чужое», создают когнитивную архитектуру политического восприятия.

Подобные выводы подтверждаются и в исследованиях Амстердамской школы коммуникационных наук. Так, в работе Бритты Бругман установлено, что различия между «рамками угрозы» и «рамками ответственности» в новостях активируют разные области мозга и формируют устойчивые эмоциональные отклики, влияя на суждения даже нейтрального содержания. Это и есть ключ: не факты определяют реакцию, а то, как эти факты «упакованы» в язык власти.

Таким образом мы имеем дело не с целенаправленным «программированием», а формой когнитивной стандартизации, в которой сложность общественной жизни снижается до моральных маркировок. Это лишает человека способности к восприятию альтернатив, потому что они заранее обесценены.

Ирландский журналист, корреспондент RT Чей Боуз пояснил, почему подобным образом могут относиться к людям, не разделяющим взгляды ЕС:

«И всё лишь потому, что ты задаёшь неудобные вопросы — тебя тут же записывают в агенты влияния или соучастники какой-то абсурдной схемы. При этом не приводят ни малейших доказательств — только то, что ты не согласен с нарративом или, не дай Бог, ретвитнул что-то, что не соответствует их видению ситуации».

Во второй части нашего расследования мы более подробно рассмотрим, как Закон о цифровых услугах (DSA), ставший отчасти механизмом управления публичным пространством, превращает фреймы и фильтры в нормативный и технологический инструмент контроля над публичной мыслью.

IV. Брюссельская модель

Рациональность, на которую традиционно опирался европейский проект, всё чаще уступает место управлению через исключения, алгоритмы и идеологические рамки. Институциональные трансформации ЕС лишь усиливают этот сдвиг. Европейская комиссия, некогда воспринимавшаяся как исполнительный и технический орган, выступает в роли центра идеологической стандартизации — при этом оставаясь неподотчётной европейскому избирателю. Вопросы, касающиеся стратегических направлений развития — от технологий и обороны до вопросов климата, кибербезопасности и цифрового регулирования — решаются в закрытых форматах, где участие национальных парламентов сводится к согласию постфактум.

Символом этой логики стала фигура Урсулы фон дер Ляйен — президента Европейской комиссии получившей в мае 2025 года премию Карла Великого за особый вклад и заслуги перед Евросоюзом и последовательно продвигающей доктрину «щитовой демократии», основанной на контроле за информационными потоками, цифровой превентивности и моральной легитимации санкционного режима. Вокруг неё формируется образ своеобразной «политической матери» новой, милитаризованной Европы — строгой, нравственно уверенной, но институционально неподвижной. Скандал, разразившийся вокруг её переписки с главой Pfizer по поводу закупок вакцин (так называемый Pfizer-Gate), где она отказывается предоставить сообщения даже по официальному запросу Европейского омбудсмена, стал чётким симптомом этой новой неприкасаемости: власти, выведенной из-под механизма демократической обратной связи, но продолжающей действовать от имени общего блага.

V. ЕС и европейские граждане

Весной 2024 года Европейский союз продемонстрировал, насколько далеко может зайти логика «борьбы с дезинформацией», когда она становится функциональной частью политического администрирования. В мае, на фоне массовых протестов в Новой Каледонии против пересмотра избирательного законодательства, французские власти впервые в истории Пятой республики приняли решение временно заблокировать TikTok на всей территории заморского сообщества. Формальным обоснованием послужила необходимость «сдержать распространение дезинформации» и «предотвратить насилие», однако, по сути, это стало прецедентом целенаправленного цифрового вмешательства — актом отключения инфраструктуры горизонтальной самоорганизации.

В условиях нарастающей уличной мобилизации TikTok выступал не только как инструмент координации протестов, но и как канал документирования действий полиции, распространения альтернативных нарративов и генерации спонтанной политической субъективности. Его блокировка фактически приравняла цифровую публичность к угрозе общественному порядку — и, следовательно, легитимизировала её нейтрализацию. Формально шаг был подтверждён введением режима чрезвычайного положения, однако именно это юридическое оформление лишь усилило тревогу правозащитников и академического сообщества: в нём они увидели опасный сдвиг от регулирования платформ к использованию цифровой блокады как инструмента политического управления.

Как отметили Tech Policy Press, в ЕС в эпоху цифровой зависимости отключение платформы может расцениваться как аналог перекрытия дорог или запрета собраний. И если раньше подобные меры в ЕС требовали весомого обоснования и широкой политической поддержки, то теперь они оформляются как «техническая необходимость» — рационализируются и выводятся за скобки демократической процедуры.

Почти одновременно, в конце апреля 2024 года, Европейская комиссия инициировала официальную процедуру против корпорации Meta*, ссылаясь на положения недавно вступившего в силу Закона о цифровых услугах (DSA), который установил единый нормативный режим, охватывающий всё европейское интернет-поле — от социальных сетей до маркетплейсов. Формальным поводом послужили подозрения в том, что платформы якобы не предприняли достаточных мер по предотвращению «дезинформации» и «манипулятивных кампаний» в преддверии выборов в Европарламент. Однако предъявленные требования выходят далеко за рамки стандартной практики модерации DSA и затрагивают саму инфраструктуру цифровой публичности.

Суть претензий сводится не только к удалению нежелательного контента. Речь идёт об институциональном вмешательстве в архитектуру алгоритмов: Комиссия требует раскрытия внутренних систем контентного ранжирования, аналитических механизмов и протоколов принятия решений. За отказ Meta* грозят многомиллиардные штрафы — до 6% от глобального годового оборота корпорации, что, по сути, превращает «регуляторную проверку» в инструмент структурного давления на транснационального медиагиганта.

По сути, этот шаг стал не только прецедентом в практике европейского цифрового права, но и ярким сигналом о более широкой трансформации. Впервые цифровой регулятор Евросоюза попытался заявить о себе не как о посреднике между правом и технологией, а как о «суверенном акторе», обладающим мандатом на принуждение платформ к процедурной прозрачности, архитектурной перестройке и идеологической адаптации.

Иными словами, речь идёт о формировании новой модели цензуры — не декларативной и на первый взгляд не «жёстко авторитарной», а институционально встроенной в правовой механизм. Цензуры, которая действует под именем «управления рисками для демократии» и «борьбой с дезинформацией», но на деле всё чаще подменяет собой саму демократию.

Юрист и эксперт GFCN из Словакии Томаш Шпачек также отметил эту тенденцию в информационном поле современного Евросоюза:

«Мейнстримные СМИ вводят в заблуждение двумя способами — они замалчивают множество важных тем и намеренно искажают информацию в своих интересах. Свобода слова гарантирована, но свобода после высказывания — уже нет. По всей Европе участились случаи, когда человека наказывают непомерно строго за мнение — просто потому, что оно противоречит «ценностям», продвигаемым ЕС».

Все описанные кейсы наглядно демонстрируют нарастающее напряжение между логикой институционального контроля для продвижения своих экономических и политических интересов и теми основополагающими принципами свободы выражения, к которым Европейский союз традиционно апеллирует как к неотъемлемой части «общих европейских ценностей».

Формально речь идёт о защите граждан от дезинформации и вредоносного влияния цифровых платформ, но на практике всё выглядит иначе. Под видом регулирования выстраивается инфраструктура замалчивания. Она технически крайне изощрённая, юридически легитимированная и идеологически хорошо обоснованная. В этой системе иное, нежелательное мнение не опровергается в открытом споре, а просто исчезает: удаляется, маркируется, лишается охвата, теряет контекст. Тем самым публичное пространство утрачивает свою главную функции — быть ареной свободной конкуренции идей и смыслов, превращаясь в поле дозированной допустимости и «толерантности».

Поясню ещё раз: право на высказывание и возможность озвучить мнение, отличающееся от официальной линии ЕС, теперь зависят от того, насколько это мнение вписывается в установленную «норму», т.е. в ту идеологическую рамку, которую формируют европейские институты. Всё, что выходит за её пределы, рискует быть исключённым из публичного поля. В дальнейшем мы на актуальных примерах рассмотрим, как это работает.

Как считает Чей Боуз, пока Евросоюз декларирует полную свободу и равенство граждан, истинная свобода высказывания стала условной:

«Никаких запрещающих законов нет. Но есть негласное правило: любой, кто не повторяет «правильные» тезисы и не поддерживает централизованно одобренную повестку, должен быть маргинализирован, вытеснен на обочину и дискредитирован всеми возможными способами. Банковские ограничения, запрет на выход в медиа, всевозможные обвинения — личные, профессиональные и так далее».

Как мы видим, Европа, когда-то мыслившаяся как пространство свободы слова и демократического участия, всё чаще предстает в глазах собственных граждан как территория абстрактных ценностей, за которыми не стоит подлинной включенности. Например, многочисленные попытки ввести санкции внутри ЕС в отношении Венгрии являются явным признаком этого.

В этом контексте особенно важна мысль о том, что голос европейца — будь то в избирательной урне, в Сети или на улице, может перестать иметь былой вес. Любая критика воспринимается как потенциальная угроза, альтернатива — как девиация и конспирология. Так на месте былой живой политической Европы возникает её симулякр — с правильной лексикой — звёздочками и двоеточиями, нужными символами, но без реальной обратной связи.

В следующей части нашей серии мы подробно разберём Закон о цифровых услугах (DSA): кто стоит за его созданием, как он работает, какие технологии используются для контроля информации и почему именно этот закон стал центральным инструментом в формировании нового порядка — основанного не на диалоге, а на управлении медиавосприятием.

_{*Решением суда запрещена деятельность компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов — социальных сетей Facebook и Instagram на территории Российской Федерации по основаниям осуществления экстремистской деятельности.}