Дивиденд лжеца: как выжить в эпоху цифрового сомнения
Кто бы поверил в 2018 году, что исследователи права Бобби Чесни и Даниэль Ситрон не шутили, когда ввели термин liar’s dividend — «дивиденд лжеца». Их называли ретроградами за то, что учёные опасались: в будущем политики смогут отрицать свои реальные преступления, называя видео с ними дипфейками. К 2025 году этот прогноз сбылся с пугающей точностью, а в 2026 году он превратился в цифровую эпидемию. При этом главная угроза синтетических медиа заключается не в том, что люди верят фейку, а в том, что они перестали верить любому подлинному доказательству. Правда и ложь визуально слились, и победителем становится не самый честный, а самый быстрый. Тот, кто первым использует саму возможность для уничтожения репутации истины.
Почему мы верим не тому
Лжец торжествует благодаря трём психологическим механизмам. Во-первых, честный человек в ИИ-реальности должен оплачивать дорогую экспертизу, чтобы доказать собственную подлинность. Вариант такого мира уже рассмотрен кинематографистами в фильме «Казнить нельзя помиловать» с Крисом Праттом и Ребеккой Фергюсон. Во-вторых, аудитория защищается от разрыва шаблона через равнодушие, выбирая ту версию событий, которая избавляет от необходимости сомневаться. В-третьих, обвинение в подделке вызывает мгновенную реакцию, а включающееся потом критическое мышление буквально «стучится в закрытую дверь». И вот цель лжеца достигнута: он создал у человека ощущение, что объективной реальности не существует. Этот феномен называется стратегической дезориентацией и тоже часто становится сюжетом для кино, например, для «Начала» или «Матрицы». Хотя говорить, что мы живём в реальности Матрицы, ещё рано, именно эта технология уже существует в режиме ИИ-лжеца.
Когда стратегия «кто первый лжёт, тот и прав» сработала на практике? В 2018 году в Габоне президент Али Бонго не появлялся на публике несколько месяцев после перенесённого инсульта. Чтобы успокоить народ, власти выпустили новогоднее обращение. Лицо президента на нём выглядело застывшим, а движения были скованными. Оппозиция немедленно заявила, что это дипфейк, а президента нет в живых. Через неделю была предпринята попытка военного переворота, и вот так ложный нарратив об ИИ-подделке едва не стоил стране государственности.
В 2020 году Дональд Трамп публиковал подлинные кадры работы избирательных комиссий, сопровождая их голословными утверждениями о краже бюллетеней.
В 2024 году публика требовала подтверждений благополучия принцессы Уэльской. Фото Кейт Миддлтон сразу заподозрили в корректировке с помощью ИИ, что открыло шлюзы для теорий заговора: появились утверждения, что на фото и на мероприятиях вовсе не Кейт, а её дублёры. Движение стало таким мощным, что фактически лишило принцессу права на личную жизнь.
Фундаментальный излом
Согласно данным Международной ассоциации по фактчекингу Global Fact-checking Network (GFCN), только за первый квартал 2025 года в России было выявлено 61 уникальное дипфейк-видео и 2,3 тысячи их копий. Это составляет 67% от общего объёма обнаруженных подделок за весь 2024 год. И можно предположить, что чем больше мы используем технологии, тем сильнее падает доверие к любым цифровым доказательствам в судах и медиа. Настолько вырос объём шума и помех в инфополе.
В 2026 году мы наблюдаем фундаментальный слом познания. Раньше видеодоказательство было подтверждением слов свидетеля, а сейчас это демонстрация качества алгоритма. Чтобы доказать резонансный факт, требуется многоуровневая верификация, чтобы опровергнуть — достаточно сказать одно слово: «нейросеть». Доверие к институтам — судам, журналистике, государству — держится на фиксации события. Когда событие теряет имя факта (почти Шекспир, да), институты теряют легитимность. И самое интересное, что, как отмечает Нина Шик, большинство вреда сейчас наносят не сложные нейросети, а простые манипуляции контекстом, потому что алгоритмы обновляются быстрее детекторов.
Что происходит дальше? Есть риск, что общество будет поляризоваться. Возможно, одни уйдут в цифровой эскапизм. Столкнувшись с невозможностью проверить всё, они могут сбежать от новостной повестки в частную жизнь, заняв круговую оборону. Для государства и медиа такие люди в значительной степени потеряны: их трудно в чём-то убедить, они живут в своём микроуниверсуме. Отчасти история знает похожие примеры — обособленные общины амишей в США или жители некоторых островов, где нет интернета и телевидения, а почта доставляется в лучшем случае раз в месяц.
Другие — те, кто ищет спасения в новой ортодоксии. Не имея возможности верифицировать реальность самостоятельно, они начинают слепо доверять конкретному источнику или идеологии. Факт становится истинным потому, что его подтвердил любимый блогер или Telegram-канал. Это отчасти возвращает нас в дописьменную эпоху, где истина определялась авторитетом жреца, а не текстом манускрипта. Этих людей тоже трудно в чём-то убедить, они как будто замкнулись в броне выбранной ими альтернативной реальности.
Для судов это может означать паралич системы правосудия. Видеозапись перестаёт быть аргументом. Защита может бесконечно затягивать процессы, требуя экспертиз для каждого кадра, пока у стороны обвинения не закончатся бюджет и терпение. И есть риск, что правосудие станет привилегией богатых, поскольку у бедных нет возможности нанять когорту дата-сайентистов.
Стратегия выживания
Итак, если запретить ИИ как факт реальности мы уже не можем, наша защита должна строиться на снижении ценности лжи. Что это значит? На личном уровне мы можем применять «гигиену внимания»: как только нам попадается эмоционально заряженный, чувствительный или компрометирующий контент, необходимо выдержать паузу в 72 часа. Пауза вернёт префронтальной коре контроль над реакцией.
И, обращаясь к реальности, стоит заметить, что примеров неконтролируемой реакции мы видим достаточно много: например, под любым постом с гендерным или религиозным дискурсом, острыми социальными проблемами, тематикой зоозащиты или политическими спекуляциями. Кроме того, надо признать, что видео больше не является доказательством события. Возможно, это приведёт в будущем к смене соответствующих статей законодательства: доверие должно смещаться с картинки на источник её происхождения (цепочку свидетелей). Строго говоря, человечество давно использует этот метод, например, проверяя подлинность происхождения картины (провенанс) или предания в исламе (иснад — цепочка передатчиков со сложной категоризацией достоверности). Так почему бы не применить этот инструмент, адаптировав его к современной проблеме? Во-вторых, у вас должен быть собственный алгоритм просмотра: активнее используйте кнопки «скрыть» и «блокировать» для нейтрализации мусора.
На институциональном уровне, на мой взгляд, должна измениться редакционная политика. В традиционной журналистике нужно сначала доказать, что фейк — это фейк. Но эти времена прошли ещё несколько лет назад. Сейчас фейком по умолчанию считается вся информация до получения технического заключения: да, падает скорость выдачи материалов читателю, но растёт достоверность. Второй инструмент — это верификация через нецифровые каналы. Если публичное лицо заявляет об ИИ-подделке, редакция обязана подтвердить факт записи через невоспроизводимые нейросетями каналы. И здесь ещё больше растёт роль и ценность оффлайн-очевидцев, материальных доказательств.
Юридическому сообществу также придётся перейти от оценки видео к оценке метаданных. Судам следует принимать во внимание цифровые водяные знаки (C2PA), сертификаты устройств и логи серверов, но и им не доверять до конца. А СМИ в плоскости юриспруденции следует легализовать ответ: «Мы не знаем». Для этого имеет смысл ввести рубрику «на верификации», как многие медиа уже и делают. И, наконец, на уровне технологий и государственного регулирования по моему мнению, необходимо ввести ответственность платформ: если файл не имеет подтверждённого источника, он должен помечаться как «неподтверждённый».
А фактчекинг представляется целесообразным преподавать начиная со среднего школьного возраста. Это выработает у детей устойчивость ко всем видам лжи: прямой лжи, отрицанию правды и лжи, замаскированной правдой. Кроме того, создание национального реестра известных дипфейков и их цифровых отпечатков (хешей) для быстрого обмена данными между банками, полицией и медиа в режиме реального времени приведёт к созданию своего рода файерволла первой линии обороны против дипфейков и профессиональных лжецов.