Демократический дефицит в цифровом управлении: от защиты прав к административной концентрации власти — I [3.1]

Спустя полгода после публикации первых двух частей исследования новых цифровых регламентов ЕС практические последствия правовых перемен в Евросоюзе поддаются объективной оценке, при этом динамика первого квартала 2026 года позволяет проследить развитие ключевых тенденций.

Во-первых, из-за требований прозрачности DSA независимые исследователи столкнулись с затруднением доступа к данным. Ситуацию усугубляет реакция самих платформ: назначение штрафа компании X за непредоставление доступа к рекламным данным продемонстрировало, что крупные игроки предпочитают риск санкций раскрытию информации.

Во-вторых, коллизия правовых норм ЕС, США и Великобритании углубилась, перерастая в открытое противостояние. В феврале 2026 года новый отчёт Конгресса США прямо обвинил Еврокомиссию в десятилетней кампании по глобальной цензуре. А европейские разработчики начали переносить бизнес в юрисдикции с более благоприятными условиями.

Наконец, согласно стратегии Евросоюза ProtectEU, именно на 2026 год запланирована разработка технологической базы, обеспечивающей правоохранительным органам доступ к зашифрованным коммуникациям. Третья часть расследования посвящена анализу этих институциональных сдвигов.

Часть III из серии расследований о когнитивной политике в Евросоюзе.

В предыдущей части было подробно рассмотрено, как Закон о цифровых услугах (DSA) стал центральным инструментом в формировании нового цифрового порядка Европы, основанного на управлении медиавосприятием.

Далее будет рассмотрен серьёзный внутренний парадокс нового цифрового регулирования, закрепившегося в Европейском союзе. С одной стороны, оно повышает прозрачность и подотчётность платформ, а с другой — усиливает государственный контроль и создаёт структурные барьеры. На практике такое положение дел может привести к двум основным последствиям:

1. Монополизация знаний. Сложные процедуры (как аккредитация исследователей в DSA) отсекают небольшие организации и независимых экспертов, концентрируя доступ к данным в руках крупных игроков.

2. Монополизация рынка. Высокие издержки (как сертификация в AI Act) становятся непреодолимым барьером для стартапов, подавляя конкуренцию и инновации и укрепляя позиции технологических гигантов.

Ниже представлено исследование трансформации европейского цифрового пространства. Возможные сценарии его дальнейших изменений будут рассмотрены в продолжении материала.

I. Цифровое законодательство и права человека

Европейская система защиты прав человека строится на двух основных документах: статье 8 Европейской конвенции по правам человека, гарантирующей право на уважение частной и семейной жизни (Конвенция о защите прав человека и основных свобод, 1950), и статьях 7, 8 и 11 Хартии основных прав ЕС о неприкосновенности частной жизни, защите данных и свободе выражения[1]

Хартия ЕС: Статья 7: Уважение частной и семейной жизни. Статья 8: Защита персональных данных. Статья 11: Свобода выражения мнения и информации. (Хартия основных прав Европейского Союза, 2000). Однако новые цифровые регламенты создают беспрецедентное напряжение между этими фундаментальными гарантиями и практическими потребностями цифрового регулирования, обнажая фундаментальную дилемму современного регулирования: чем масштабнее технические возможности контроля, тем сложнее сохранить базовые принципы правового государства. Переход от целевого к массовому мониторингу изменяет саму природу права на приватность — из защиты от конкретного вмешательства оно превращается в исключение из системы всеобщего наблюдения.

Digital Services Act задуман как баланс между безопасностью и правами, но его реализация построена на централизованной системе контроля доступа к ключевой информации. После того как требования DSA начали применяться ко всем онлайн платформам и поисковым сервисам, Европейская комиссия утвердила делегированный акт о доступе исследователей к данным. Документ открыл единый процедурный шлюз для аккредитованных команд, которые изучают системные риски. Он одновременно закрепил жёсткие критерии отбора и регламентировал форматы, в которых платформы обязаны делиться внутренними массивами. Это расширяет внешний аудит, но передаёт контроль над первичным допуском и перечнем раскрываемых наборов данных национальному координатору цифровых услуг. При этом, координатор обязан информировать Еврокомиссию и совет координаторов. Это расширяет внешний аудит, но косвенно передаёт контроль над первичным допуском и перечнем раскрываемых наборов данных наднациональному органу.

Таким образом, проблема предвзятости и избирательности в выборе тем и исполнителей заложена в саму архитектуру этой системы, что усложняет независимую верификацию.

Практика показывает, что исследовательские запросы в значительной степени концентрируются у ирландского координатора цифровых услуг — одного из ключевых органов, уполномоченного аккредитовать исследователей для доступа к данным многих крупных платформ. Это создает узкое место, где институциональные предпочтения одного регулятора могут определять направления исследований по всему ЕС.

Одновременно исследователи сталкиваются с «парадоксом данных»: для обоснования запроса они должны детально описать нужные им данные, не зная их структуры в системах платформ. Несмотря на то, что акт обязывает очень крупные платформы (VLOP/VLOSE) разъяснять структуру и логику алгоритмов, доступ к этим разъяснениям возможен только по запросу регулятора и только для аккредитованных исследователей через многоступенчатую бюрократическую процедуру.

Иной вектор задаёт AI Act, который вводит горизонтальные правила для систем искусственного интеллекта и отдельные обязанности для разработчиков систем общего назначения. Правовой текст подчёркивает необходимость оценки рисков, управляемости моделей и документирования жизненного цикла данных. Для прав человека это означает введение проверок на приватность и дискриминацию в качестве обязательной нормы. При этом, высокая стоимость комплаенса становится барьером, который искажает баланс сил в пользу тех, кто может себе это позволить: создание системы менеджмента качества для высокорисковой AI-системы обходится в €193,000-€330,000 с дополнительными ежегодными расходами в €71,400, что для большого игрока составляет рутинную статью расходов, а для малой команды может стать барьером входа на рынок. Поэтому баланс между безопасностью и инновацией это не только вопрос принципов, но и ресурсов, которые позволяют выдерживать проверку регулятора и сертификацию высокорисковых применений.

Именно поэтому общий политический замысел защиты прав должен сопровождаться контролем распределительных эффектов, иначе стандарты де-факто закрепят концентрацию технологической и регуляторной власти у нескольких акторов. Непредвиденным последствием может стать эффект так называемого «регуляторного выдавливания»: стартапы и исследовательские команды переносят разработку AI-систем в юрисдикции с менее строгими требованиями, что подрывает цель акта по созданию «надёжного AI» в Европе.

В европейской медийной сфере вступление в применение European Media Freedom Act (EMFA) было представлено как укрепление защиты источников и редакционной независимости. Одновременно закон усиливает режим прозрачности собственности и вводит инструменты надзора за вмешательством в редакционные решения, что требует постоянной проверки на предмет соблюдения свободы выражения и отсутствия скрытых стимулов к самоцензуре. Правоприменительная архитектура EMFA опирается на Европейский совет по медиауслугам, объединяющий национальные регуляторы, и на систему мнений и рекомендаций, которые формально не носят обязательного характера, но создают репутационное давление на нарушителей. Это значит, что фактическая сила этих механизмов будет зависеть от готовности Европейской комиссии применять процедуры нарушения против государств-членов, не выполняющих требования акта.

Европейский парламент подчёркивает цель укрепления демократии и журналистики, но именно здесь встаёт вопрос практики и её соответствия стандартам необходимости и соразмерности, поскольку оценка вмешательства в редакционные процессы теперь неизбежно переходит в плоскость административной процедуры. Риск состоит в том, что формализация защиты может буквально образом ослабить реальную независимость медиа, если процедурные требования станут инструментом бюрократического контроля.

Таким образом подводя итоги, новая нормативная конструкция создаёт некий парадокс: она одновременно делает платформы более подотчётными обществу и усиливает государственный контроль над цифровой коммуникацией. DSA открывает доступ к внутренним данным платформ для изучения алгоритмических рисков, но процедура аккредитации исследователей настолько сложна, что её могут пройти только крупные университеты с административными ресурсами, тогда как небольшие исследовательские группы или независимые журналисты остаются за бортом. Как я писала ранее, AI Act требует сертификации высокорисковых систем стоимостью €193,000-€330,000. Для Google или Microsoft это, повторюсь, рутинная статья расходов, для стартапа — непреодолимый барьер входа на рынок, в результате чего инновации концентрируются у технологических гигантов.

EMFA защищает журналистов от шпионского ПО, но процедуры жалоб и аккредитации «независимых СМИ» могут оказаться доступными только крупным редакциям с юридическими департаментами, тогда как малые издания рискуют потерять голос. Правовая устойчивость этой системы будет зависеть от практического применения принципов необходимости и пропорциональности. Критический вопрос здесь заключается в том, станут ли процедурные требования, такие как аккредитация, сертификация, бюрократические фильтры, инструментом подлинной защиты прав или новым способом концентрации влияния в руках тех, кто может позволить себе высокие издержки комплаенса. Если доступ к защитным механизмам будет определяться финансовыми и административными возможностями, то риторика о правах превратится в ширму для перераспределения власти в цифровой сфере от малых игроков к крупным корпорациям и институтам.

II. Геополитические пересечения

Европейское цифровое право превратилось в предмет внешнеполитических игр и оказалось в центре нового витка трансатлантической конкуренции норм. В августе 2025 года в США зафиксированы координированные попытки повлиять на применение европейских норм. Дипломатический кабель от 4 августа 2025 года, подписанный госсекретарем Марко Рубио, предписывал американским дипмиссиям активизировать лоббирование против DSA, апеллируя к рискам для свободы слова и интересов американских компаний. Содержательно этот сигнал подкрепили республиканцы в Конгрессе, выпустив 25 июля 2025 года отчёт о так называемой иностранной цензуре, где DSA представлен как механизм влияния на американскую публичную сферу. Дополнительно напряжение усилило письмо председателя Федеральной торговой комиссии Эндрю Фергюсона от 21 августа 2025 года, которое предостерегает крупные платформы от такой реализации европейского законодательства, которая подрывает права пользователей в юрисдикции США.

Американские инициативы против европейского регулирования разворачиваются на политической сцене Вашингтона с беспрецедентной интенсивностью. 3 сентября 2025 года Палата представителей провела слушания «Europe’s Threat to American Speech and Innovation», где в одном ряду критиковались британский Online Safety Act и европейский DSA. Такой формат публичного давления демонстрирует, что споры о модерации и шифровании становятся элементом трансатлантической конкуренции норм и ценностей. Показательно, что максимальные штрафы под DSA составляют 6% мирового оборота компании, а под британским OSA — 10% или £18 млн, что фактически означает, что европейские регуляторы взимают основную часть штрафа с американских доходов технологических гигантов.

UPD: Эскалация продолжилась в декабре 2025 года: администрация Трампа ввела визовые санкции против бывшего еврокомиссара Тьерри Бретона — ключевого архитектора DSA — и четырёх представителей НПО из Великобритании и Германии, обвинив их в участии в глобальной кампании по цензуре, направленной против американских цифровых платформ. В феврале 2026 года Комитет по судебным делам Палаты представителей опубликовал вторую часть отчёта «The Foreign Censorship Threat», где на основе документов от Big Tech также обвинил Еврокомиссию в десятилетней кампании по глобальной цензуре, включая влияние на свободу слова внутри США.

Параллельно этим процессам набирает обороты глобальная тенденция к ограничению шифрования в смежных юрисдикциях. В Великобритании регулятор Ofcom получил инструменты для практической имплементации Online Safety Act, включая возможность требовать от сервисов установку аккредитированных технологий мониторинга содержимого перед шифрованием. Это по сути допускает массовое клиентское сканирование и вызывает возражения технического сообщества, особенно с учетом того, что Wikimedia Foundation подала иск против потенциального признания Wikipedia сервисом «категории один» с самыми строгими требованиями.

Внутри Европейского союза курс на доступ к данным получил новое измерение в рамках амбициозной стратегии ProtectEU, представленной в апреле 2025 года. Европейская комиссия представила дорожную карту так называемого lawful access, которая предусматривает чёткие временные рамки: в 2025 году — оценку воздействия правил хранения данных, в 2026 году — подготовку технологической карты решений по шифрованию, и уже к 2030 году — формирование нового поколения возможностей по декриптации для Европола. Это фактически конституирует долгосрочную программу по ослаблению практической неуязвимости сквозного шифрования в пользу правоохранительного доступа, при формальном соблюдении правовых тестов необходимости и пропорциональности.

Особую озабоченность также вызывает и тот факт, что рекомендации исходят от High Level Group, состоящей в основном из представителей правоохранительных органов, без равного представительства экспертов по кибербезопасности и правам человека. Это создаёт системный дисбаланс в пользу расширения полномочий наблюдения в ущерб техническим и правовым гарантиям.

В совокупности эти линии складываются в структурный конфликт юрисдикций с далеко идущими последствиями для глобального цифрового порядка. Платформы и инфраструктурные провайдеры сталкиваются с противоречивыми требованиями, создающими то, что можно назвать «регуляторной трилеммой»: невозможно одновременно удовлетворить американские стандарты свободы слова, европейские требования прозрачности и управления рисками, и англо-австралийскую модель принудительного доступа к зашифрованным коммуникациям.

Конкретные противоречия выглядят следующим образом: в США Первая поправка к Конституции призвана защищать даже спорные высказывания от государственной цензуры, в то время как европейский DSA требует активного выявления и удаления «незаконного контента» и «дезинформации». Британский Online Safety Act (а также австралийский Assistance and Access Act идёт ещё дальше, требуя от платформ технической возможности доступа к зашифрованным сообщениям для правоохранительных органов, что противоречит как американским принципам приватности, так и европейским стандартам защиты данных.

В результате Meta* уже заявила, что DSA равносильна цензуре их платформ, а крупные технологические компании вынуждены создавать различные версии своих продуктов для разных юрисдикций — практика, известная как «цифровая балканизация». Telegram пригрозил полностью покинуть европейский рынок, а не внедрять «бэкдоры в шифрование», тогда как британские власти требуют именно таких технических решений.

UPD: 8 декабря стало известно, что Meta пошла на уступки ЕС и изменила рекламные настройки для пользователей из Евросоюза с января 2026 года, чтобы избежать новых штрафов. В то же время платформа X Илона Маска получила штраф в €120 млн за нарушения прозрачности по DMA — первое подобное наказание после двухлетнего расследования. Это вызвало резкую реакцию Маска: он призвал к «упразднению» ЕС и заблокировал рекламу от Еврокомиссии на своей платформе. Два других расследования ЕС против X всё ещё продолжаются.

Все эти процессы порождают регуляторное трение, стимулирует поиск благоприятных для бизнеса правопорядков и повышает вероятность того, что наиболее уязвимой стороной окажется пользователь, который формально получает больше гарантий, но фактически живёт в среде нарастающего превентивного контроля и неоднозначных процедур доступа к частной информации. Весьма интересно, что страны «Пяти глаз», традиционно выступающие за свободу интернета против авторитарных режимов, одновременно создают собственную инфраструктуру цифрового контроля, используя схожую с противниками аргументацию о «национальной безопасности».

Долгосрочные последствия этого регуляторного раскола могут оказаться более серьёзными, чем изначально предполагалось. Фрагментация глобального Интернета по юрисдикционному принципу не только подрывает универсальность цифровых прав, но и создаёт предпосылки для технологической «холодной войны», где вопросы кибербезопасности и конфиденциальности становятся инструментами геополитического давления. В этом контексте защита прав человека рискует стать заложником конкуренции между моделями управления цифровым пространством, поскольку каждая сторона представляет свой подход как единственно демократический и безопасный.

III. Перераспределение власти внутри ЕС: цифровой суверенитет как инструмент централизации

Европейское цифровое регулирование трансформировалось из технического инструментария в механизм фундаментального перераспределения власти между национальными столицами и наднациональными институтами. Эта метаморфоза наиболее отчётливо проявляется в архитектуре Digital Decade Policy Programme 2030 — амбициозной программы цифровой трансформации, закреплённой в решении (EU) 2022/2481 от 14 декабря 2022 года.

Формально программа декларирует достижение «общих целей» цифровизации — от развития базовых цифровых навыков у 80% населения до внедрения облачных технологий, искусственного интеллекта и больших данных в 75% европейских компаний к 2030 году. Однако за этой технократической риторикой можно проследить более глубокую институциональную трансформацию. Механизм ежегодной отчётности, встроенный в программу, фактически устанавливает режим вертикальной подотчётности: государства-члены обязаны представлять Еврокомиссии детализированные национальные дорожные карты, а Комиссия получает мандат не только оценивать их соответствие общеевропейским целям, но и координировать корректирующие меры через новый инструментарий многострановых проектов (Multi-Country Projects, MCPs).

В политико-теоретическом измерении это означает переход от модели «разделённого суверенитета» к системе «управляемой конвергенции», где цифровая политика, традиционно находившаяся в сфере национального парламентского контроля, перевоплощается в предмет наднационального администрирования. Брюссель становится не только координатором, но и самим архитектором цифрового будущего континента.

Технологический суверенитет как политический проект

Концепция технологического суверенитета, артикулированная в резолюции Европарламента A-10-2025-0107 от 11 июня 2025 года, представляет собой парадоксальную конструкцию. Доклад, подготовленный Комитетом по промышленности, исследованиям и энергетике (Committee on Industry, Research and Energy, ITRE), констатирует зависимость ЕС от внешних поставщиков более чем на 80% в сфере цифровых продуктов, услуг и интеллектуальной собственности. Однако предлагаемое решение — усиление контроля над критическими технологиями через «демократические институты» — на практике означает не укрепление национальных демократий, а консолидацию власти в руках наднациональной бюрократии.

Результатом становится эффект «двойной централизации»: государства-члены утрачивают влияние на формирование стратегических приоритетов, а граждане лишаются возможности воздействовать на цифровую политику через национальные выборные органы. Демократический дефицит, давно обсуждаемый в контексте европейской интеграции, приобретает в этом контексте новое измерение в эпоху цифровой трансформации.

ECAT: институционализация алгоритмической власти

При прочих равных создание Европейского центра алгоритмической прозрачности (European Centre for Algorithmic Transparency, ECAT) в апреле 2023 года знаменует возникновение принципиально нового типа регуляторной власти — экспертно-алгоритмической. Формально центр, функционирующий в структуре Объединённого исследовательского центра Еврокомиссии (Joint Research Centre, JRC) в Севилье, призван обеспечивать научно-техническую экспертизу для применения Закона о цифровых услугах (Digital Services Act, DSA).

Однако интересно заметить, что реальные полномочия ECAT выходят далеко за рамки технической поддержки. Центр обладает мандатом на доступ к алгоритмам, внутренним данным и системам модерации контента крупнейших онлайн-платформ (Very Large Online Platforms, VLOPs) и поисковых систем (Very Large Online Search Engines, VLOSEs). Междисциплинарная команда специалистов по данным, экспертов в области ИИ, социологов и юристов фактически получает возможность заглядывать «под капот» цифровых гигантов, оценивать системные риски и предписывать меры по их митигации.

Критически важно и то, что это посредничество между платформами и обществом вертикально встроено в структуру Комиссии. Именно Брюссель определяет, какие данные будут доступны исследователям через механизм Article 40 DSA, в каком формате и с какими ограничениями. Прозрачность, таким образом, превращается в централизованный ресурс, распределяемый из единого центра. Возникает новая опасная форма неравенства в доступе к информации: наднациональные институты получают полную картину происходящего в цифровой среде, в то время как самостоятельные исследователи и общественность могут видеть лишь тщательно отфильтрованный и дозированный вариант реальности.

Такая асимметрия создает ситуацию, когда объективная проверка фактов становится практически невозможной — фактчекер лишается доступа к первичной информации и не может оценить полноту или предвзятость предоставленных данных. По сути, это приводит к институционализации системной предвзятости, при которой проверять можно лишь ту реальность, которую заранее сконструировали и одобрили «привратники» данных в Брюсселе.

Экономика комплаенса: неравенство издержек встроено в систему

Ещё раз хочется подчеркнуть в этом контексте, что архитектура европейского цифрового регулирования порождает фундаментальную асимметрию в распределении издержек соответствия (compliance costs). Исследования ECIPE и других аналитических центров ясно показывают, что малые экономики и компании несут непропорционально высокую долю затрат на имплементацию новых норм — от DSA до AI Act. Это наблюдение подтверждается и более поздними исследованиями BusinessEurope, CCIA и ITIF.

Для транснациональных корпораций затраты на комплаенс становятся управляемыми операционными издержками, интегрированными в бизнес-модели. Крупные платформы создают специализированные подразделения, нанимают армии юристов и лоббистов, разрабатывают автоматизированные системы для соответствия регуляторным требованиям. В то же время, для малых и средних предприятий (SMEs) эти же требования часто превращаются в непреодолимые барьеры входа на рынок.

Парадокс заключается в том, что регулирование, декларируемое как инструмент ограничения доминирования Big Tech, на практике укрепляет их позиции. Повышение регуляторного порога создаёт эффект «регуляторного рва» (regulatory moat), защищающего установившихся игроков от потенциальных конкурентов. В результате зависимость Европы от американских и китайских технологических гигантов не ослабевает, а консервируется в новой институциональной форме.

Media Freedom Act: свобода под надзором

Европейский закон о свободе медиа (European Media Freedom Act, EMFA), вступивший в силу 7 мая 2024 года и полностью применяемый с 8 августа 2025 года, представляет собой амбивалентную конструкцию. Я уже упоминала о том, что с одной стороны, закон вводит беспрецедентные гарантии защиты журналистских источников, ограничивает использование шпионского ПО против медиа и требует прозрачности в распределении государственной рекламы. Но с другой закон расширяет инструменты административного надзора за медийными процессами.

Создание Европейского совета по медиауслугам (European Board for Media Services) в феврале 2025 года институционализирует наднациональный уровень регулирования медиасферы. Совет получает полномочия координировать действия национальных регуляторов, оценивать влияние медиаконцентраций на плюрализм и редакционную независимость, а также выступать арбитром в спорах между платформами и медиапровайдерами.

В результате национальные медиарегуляторы и профессиональные сообщества оказываются встроенными в иерархическую систему, где рамки свободы слова и редакционной автономии задаются на наднациональном уровне. Это создаёт риск унификации медийных стандартов в ущерб национальному и культурному разнообразию — одной из фундаментальных ценностей европейского проекта.

Архитектура «новой власти»: от многоуровневого управления к бюрократическому централизму Брюсселя

Совокупность описанных процессов формирует контуры новой архитектуры власти в ЕС, где цифровое регулирование выступает катализатором глубокой институциональной трансформации. На смену модели многоуровневого управления (multi-level governance), предполагавшей сложное взаимодействие национальных и наднациональных акторов, приходит система, которую можно охарактеризовать как «бюрократический централизм с цифровым лицом».

В этой системе Брюссель контролирует не только нормативные рамки, но и интерпретацию данных, распределение ресурсов и определение приоритетов развития. Национальные государства превращаются в исполнителей централизованно разработанных стратегий, а граждане — в подконтрольных пользователей системы, где ключевые решения о границах допустимого в цифровом пространстве принимаются удалённой технократической элитой.

Угроза заключается не столько в самих нормах — многие из которых отвечают реальным вызовам цифровой эпохи — сколько в институционализации долгосрочной асимметрии власти. Каждый новый регуляторный акт усиливает зависимость национальных систем от наднациональной инфраструктуры, создавая эффект институциональной блокировки (institutional lock-in), выход из которой становится всё более затратным.

Европа движется к созданию единого цифрового рынка с высокой степенью управляемости и предсказуемости. Этот порядок обещает защиту от системных рисков, алгоритмическую подотчётность и соблюдение фундаментальных прав в цифровой среде. Однако ценой этих достижений может стать эрозия демократического контроля: общественное пространство рискует превратиться в закрытую систему, где допустимые границы устанавливаются алгоритмами, экспертными оценками и административными решениями, формируемыми в недоступных для граждан ведомственных лабиринтах.

Если текущая траектория сохранится и дальше, Европа рискует получить технически безупречный цифровой порядок, лишённый при этом демократического содержания — своего рода «цифровой Левиафан», который предлагает безопасность и стабильность в обмен на отказ от национального суверенитета и возможности реального общественного участия в определении будущего цифровой среды.

Эрозия демократической субъектности в цифровую эпоху

Фундаментальная трансформация демократического участия в рамках европейского цифрового порядка проявляется не столько в формальном ограничении избирательных прав, сколько в структурном смещении локуса принятия решений за пределы досягаемости традиционных демократических механизмов. Когда содержание права на приватность определяется через технические спецификации алгоритмов модерации и границы свободы выражения устанавливаются делегированными актами о «системных рисках», граждане оказываются в позиции пассивных реципиентов решений, принятых в институциональных пространствах, где их голос структурно неслышим. Избиратель может де-юре влиять на состав Европарламента, но не на параметры машинного обучения, определяющие видимость его сообщений в социальных сетях. Национальный парламент может критиковать DSA, но не может изменить алгоритмические пороги, по которым контент классифицируется как «потенциально вредный».

Технократический плен демократических институтов

Беря во внимание наш анализ, можно выделить особенность нынешней ситуации, которая заключается в том, что демократические институты не исчезают, но попадают в сложную зависимость от технократических интерпретаций, которые представляются как «объективные» и «основанные на данных». Европейская комиссия обосновывает расширение полномочий ECAT необходимостью «научно-технической экспертизы», национальные координаторы цифровых услуг ссылаются на «лучшие международные практики», а платформы в свою очередь апеллируют к «ограничениям технологии» при объяснении модерационных решений. В этой конфигурации политические вопросы о желаемом характере публичной сферы маскируются под технические проблемы оптимизации алгоритмов.

Результатом всего этого процесса становится не отмена демократии, а её структурное опустошение: формальные процедуры сохраняются, но их влияние на реальные условия цифровой жизни граждан становится косвенным и опосредованным множественными слоями технократической интерпретации. Демократические институты превращаются в ратифицирующие инстанции для решений, принятых в рамках «объективной» логики технического регулирования. Вопрос только в том, кто или что стоит за принятие этих технологических решений.

[1] Статья 8 ЕКПЧ: «Каждый имеет право на уважение его личной и семейной жизни, его жилища и его корреспонденции“.
Хартия ЕС: Статья 7: Уважение частной и семейной жизни. Статья 8: Защита персональных данных. Статья 11: Свобода выражения мнения и информации.

^{*Решением суда запрещена деятельность компании Meta Platforms Inc. на территории Российской Федерации по основаниям осуществления экстремистской деятельности.}

_{Материал отражает личную позицию автора, которая может не совпадать с мнением редакции.}